«Одиссея» Нолана через Уилбера — 2/2

«Одиссея» Нолана через Уилбера — 2/2

Роберт Киган, чьи работы Уилбер включает в карту развития, описывает рост так: то, чем человек был, становится тем, что он способен увидеть в себе.

В начале Одиссей живёт внутри героической картины мира:

Победа — благо. Хитрость — добродетель. Враг — препятствие. Люди — части плана.

Путь заставляет увидеть эту картину со стороны.

У Кирки зверь оказывается не только снаружи. Жестокость есть и в людях. В Аиде «потери» снова становятся людьми. Тот, кого Одиссей использовал ради плана, получает лицо, голос и право ответить.

Это рифмуется с работой с тенью, о которой я уже писал.

Сначала Одиссей видит неприятное только снаружи: они — чудовища. Потом чудовище отвечает ему. Потом он узнаёт то же в себе. Признать свою жестокость — не значит объявить себя чудовищем. Достаточно перестать считать её только чужой.

У сирен речь уже о собственном желании. Его можно исполнить, подавить или услышать и не дать ему решить за тебя. Матросы закрывают уши. Одиссей слышит всё, но остаётся у мачты. Позиция свидетеля: желание есть, но человек к нему не сводится.

Калипсо предлагает не перерасти прошлое, а стереть его: войну, погибших, Итаку, себя. Одиссею приходится вернуть всю историю: мужа, отца, царя, автора троянского коня, человека, чьи решения убивали других. Все части остаются. Ни одна больше не равна всему Одиссею.

Уилбер разделяет состояния сознания и уровни развития. Озарение или видение ещё не делают человека зрелее. Можно спуститься в Аид, увидеть богиню, услышать сирен — и дома снова жить по-старому.

Поэтому Итака важнее озарения. Там проверяется не то, что Одиссей понял, а то, как он поступает. На Итаке он снова устраивает резню. Осознание тени ещё не означает, что она перестала управлять поступками. Одиссей не становится «интегральным героем». Интегральным становится взгляд фильма. Нолан показывает в одном человеке героя и убийцу, царя и мужа, великого стратега и человека, который боится последствий своих решений.

С богами тот же приём. У Гомера Афина и Посейдон сами вмешиваются в события. Рационализм отвечает: древние не понимали природу. Нолан оставляет вопрос открытым. В интервью TIME его спрашивают, не сводится ли Афина к вине Одиссея. Нолан не соглашается: его герои видят богов в природе и друг в друге.

Шторм — движение воды и воздуха. Для человека в море это ещё и встреча с силой, которой нельзя приказать. Афина может быть богиней, образом мудрости, совестью Одиссея, переживанием присутствия.

Интегральный подход не требует выбрать одну версию. Он спрашивает, что видит каждая. Физика объясняет, как возникает шторм. Миф — каково оказаться внутри него.

Здесь проходит граница интегральности Нолана. Его боги почти всегда возвращаются к природе, памяти и психике. Поэтому это взгляд раннеинтегральный, но не трансперсональный.

Уилбер называет дорациональной и надрациональной ошибкой смешение двух разных вещей. Дорациональное ещё не прошло через разум. Надрациональное прошло и не сводится к нему. Древний миф не становится истиной только из-за древности. Но и опыт нельзя списать на суеверие лишь потому, что его не описывает физика. Получается «превзойти и включить»: новая картина мира шире старой, но не стирает её.

После Уилбера «Одиссея» не просто дорога домой. Они чудовища. Они видят меня иначе. Чудовище есть и во мне. Я сам участвую в мире, который его рождает.

Развитие не превращает Одиссея в другого человека. Оно позволяет увидеть того, кем он был, перестать быть только им — и всё равно взять его с собой домой.